Bernice Bobs Her Hair Бернис коротко стрижётся

After dark on Saturday night you could stand on the first tee of the golf-course. From there you saw the country-club windows. They made one wide yellow shape above a very black and moving ocean. The waves of this ocean, so to speak, were heads.

Субботним вечером, когда стемнеет, можно было встать на площадке для первого удара на поле для гольфа. Оттуда были видны окна загородного клуба: они складывались в одно широкое жёлтое пятно над очень чёрным, движущимся океаном. Волнами этого океана, если можно так выразиться, были головы.

They were the heads of the boys who carry the golf clubs. The boys were curious. A few clever chauffeurs stood there too, and the deaf sister of the golf professional. There were also some stray, shy waves. They could roll inside if they wanted to. They never wanted to. This was the gallery.

Это были головы мальчишек, которые носят клюшки для гольфа. Мальчишкам было любопытно. Ещё там стояли несколько сообразительных шофёров и глухая сестра клубного профессионала по гольфу. Были там и случайные, робкие волны: они могли бы вкатиться внутрь, если бы захотели, но никогда не хотели. Это была галёрка.

The balcony was inside. It was the circle of wicker chairs along the wall. That wall belonged to the big room that was clubroom and ballroom at once. At these Saturday-night dances the balcony was mostly female. It was a great babel of middle-aged ladies with sharp eyes and icy hearts. They sat behind their glasses on long handles and their large bosoms.

Балкон был внутри. Это был круг плетёных кресел вдоль стены, а стена принадлежала большой комнате, которая была разом и клубной гостиной, и бальным залом. На этих субботних вечерних танцах балкон был в основном женским: громкий галдёж дам средних лет с зоркими глазами и ледяными сердцами. Они сидели за своими очками на длинных ручках и за своими большими бюстами.

The main work of the balcony was to judge. Sometimes it gave unwilling admiration. Approval it never gave. Every lady over thirty-five knows one thing about the younger set. In summer they dance with the very worst intentions in the world. If nobody watches them with stony eyes, stray couples will dance in the corners. Their dances there are weird and barbaric. And boys will sometimes kiss the more popular, more dangerous girls. It happens in the parked limousines of rich old ladies who suspect nothing.

Главная работа балкона — судить. Иногда он дарил неохотное восхищение. Одобрения он не дарил никогда. Каждая дама за тридцать пять знает про молодёжь одну вещь: летом они танцуют с самыми дурными намерениями на свете. Если никто не смотрит на них каменными глазами, случайные пары уйдут танцевать по углам, и танцы у них там дикие и варварские. А мальчики иногда целуют девушек — тех, что популярнее и опаснее. Это происходит в припаркованных лимузинах богатых старух, которые ничего не подозревают.

But this critical circle sits too far from the stage. It cannot see the actors’ faces. It cannot catch the finer play between them. It can only frown and lean forward and ask questions. It draws comfortable conclusions from its own set of rules. One of the rules says this: every young man with a large income leads the life of a hunted partridge.

Но этот придирчивый круг сидит слишком далеко от сцены. Ему не разглядеть лиц актёров, не уловить тонкой игры между ними. Он может только хмуриться, наклоняться вперёд и задавать вопросы. Выводы он делает удобные, из собственного свода правил. Одно из правил говорит так: всякий молодой человек с большим доходом живёт жизнью подстреленной куропатки.

The balcony never really understands the drama of this world. It is a shifting, half-cruel world of young people. No. The boxes, the orchestra-circle, the principals and the chorus are one crowd here. They are the mixture of faces and voices. It sways to the sad African rhythm of Dyer’s dance orchestra.

Балкон так и не понимает драмы этого мира — зыбкого, полужестокого мира молодых. Нет. Ложи, партер, главные актёры и хор здесь — одна толпа, одна смесь лиц и голосов. И она покачивается в грустном африканском ритме танцевального оркестра Дайера.

The mixture begins with sixteen-year-old Otis Ormonde. He has two more years at Hill School. It ends with G. Reece Stoddard. A Harvard law diploma hangs over his desk at home. It begins with little Madeleine Hogue. Her hair still feels strange and uncomfortable on top of her head. It ends with Bessie MacRae. She has been the life of the party a little too long — more than ten years. These people are not only the centre of the stage. They are also the only ones who can see it with nothing in the way.

Смесь начинается с шестнадцатилетнего Отиса Ормонда, которому ещё два года учиться в школе Хилл, а кончается на Дж. Рисе Стоддарде, у которого дома над столом висит гарвардский диплом юриста. Начинается она с маленькой Мадлен Хоуг, у которой волосы всё ещё непривычно и неудобно лежат на макушке, а кончается на Бесси Макрей, которая была душой компании чуть-чуть слишком долго — больше десяти лет. Эти люди не просто центр сцены: они ещё и единственные, кому ничто не мешает её видеть.