Bartleby, the Scrivener Писец Бартлби

I am a rather elderly man. For the last thirty years my work has brought me close to one set of men. They seem to me interesting and rather strange. Nobody, as far as I know, has ever written anything about them. I mean the law-copyists, or scriveners—men who copy law papers by hand.

Я человек уже довольно пожилой. За последние тридцать лет моя работа привела меня в близкое соприкосновение с одним разрядом людей. Они кажутся мне любопытными и довольно странными. Никто, насколько мне известно, никогда о них ничего не писал. Я говорю о переписчиках судебных бумаг, или писцах, — о людях, которые переписывают судебные бумаги от руки.

I have known very many of them, in my work and outside it. I can tell many stories about them, if I wish. Kind gentlemen will smile at these stories, and soft hearts will cry.

Я знавал очень многих из них — и по работе, и вне её. Я могу рассказать о них много историй, если пожелаю. Добрые джентльмены улыбнутся над этими историями, а мягкие сердца заплачут.

But I pass by the lives of all the other scriveners. I want to give a few pages from the life of Bartleby. He was a scrivener too. He was the strangest one that I ever saw or heard of. I can write the whole life of other law-copyists. Nobody can do that for Bartleby. I believe that there are no papers for a full and true life of this man. It is a great loss to literature, and nothing can repair it.

Но я прохожу мимо жизнеописаний всех прочих писцов. Я хочу дать несколько страниц из жизни Бартлби. Он тоже был писец. Он был самый странный из всех, каких я когда-либо видел и о каких слышал. Жизнь других переписчиков судебных бумаг я могу описать целиком. С Бартлби этого сделать не может никто. Полагаю, что для полного и правдивого жизнеописания этого человека бумаг не существует. Это большая потеря для литературы, и ничто не может её восполнить.

With some people we can learn nothing for certain, and Bartleby was one of them. The first sources are our only help. In his case those sources are very small. I know only what my own surprised eyes saw of Bartleby. That is all I know of him. There is, to be sure, one uncertain report as well. I will give it at the end.

О некоторых людях мы ничего не можем узнать наверняка, и Бартлби был из их числа. Единственная наша помощь — первоисточники. А в его случае эти источники очень скудны. Я знаю о Бартлби только то, что видели мои собственные удивлённые глаза. Вот и всё, что я о нём знаю. Есть, правда, ещё и один смутный слух. Я приведу его в конце.

I will soon bring in the scrivener, as he first appeared to me. But first I must say something of myself. I must also speak of my clerks and my business. I must speak of my office and the things around it. The reader needs some such picture to understand the chief person of this story.

Скоро я введу писца — таким, каким он впервые предстал передо мной. Но сначала я должен сказать кое-что о себе. Я должен также рассказать о моих клерках и о моём деле. Я должен рассказать о моей конторе и о том, что её окружает. Читателю нужна подобная картина, чтобы понять главное лицо этой истории.

First of all: I am a man of one deep belief. I have held it since I was young. The easiest way of life is the best. My profession is famous for its energy and its nerves. Sometimes it is even famous for its storms. But I never let anything of that sort break my peace.

Прежде всего: я человек одного глубокого убеждения. Я держусь его с молодых лет. Самый лёгкий путь в жизни — наилучший. Моя профессия славится своей энергией и нервностью. Иногда она славится даже своими бурями. Но я никогда не позволяю ничему подобному нарушить мой покой.

I am one of those lawyers who have no ambition. I never speak before a jury, and I never win the cheers of a crowd. I sit in the cool quiet of a snug office. There I do a snug business with rich men. I look after their papers about land and money.

Я из тех юристов, у которых нет честолюбия. Я никогда не выступаю перед присяжными и никогда не завоёвываю приветственных криков толпы. Я сижу в прохладной тиши уютной конторы. Там я веду уютное дельце с богатыми людьми. Я веду их бумаги о земле и деньгах.

All who know me consider me a very safe man. Take the late John Jacob Astor, the richest man in the country. He was not a man of poetry or warm words. But he said without waiting that my first great point was care. My second, he said, was method.

Все, кто меня знает, считают меня человеком очень надёжным. Взять хотя бы покойного Джона Джейкоба Астора, самого богатого человека в стране. Он не был человеком поэзии и тёплых слов. Но он сказал не мешкая, что первое моё великое достоинство — осмотрительность. Второе, сказал он, — методичность.