The Last Leaf Последний лист

In a little district west of Washington Square the streets have run crazy. They break into small strips called “places.” These “places” make strange angles and curves. One street even crosses itself once or twice.

В маленьком квартале к западу от Вашингтон-сквер улицы посходили с ума. Они разбиваются на узкие полоски, которые зовут «местами». Эти «места» дают странные углы и повороты. Одна улица даже пересекает саму себя раз или два.

An artist once found a valuable possibility in that street. Imagine a man who comes to collect money for paints, paper and canvas. He walks along this route, and suddenly he meets himself coming back. And not one cent of the bill is paid!

Однажды художник нашёл в этой улице ценную возможность. Представьте себе человека, который пришёл получить деньги за краски, бумагу и холст. Он идёт по этому пути и вдруг встречает самого себя, идущего обратно. И ни одного цента по счёту не заплачено!

So the art people soon came to old Greenwich Village. They hunted for north windows, for old roofs from the eighteenth century, and for cheap rooms.

И вот люди искусства скоро потянулись в старый Гринвич-Виллидж. Они искали окна на север, старые крыши восемнадцатого века и дешёвые комнаты.

Then they brought some metal mugs and one or two cooking dishes from Sixth Avenue. And so they became a “colony.”

Потом они привезли с Шестой авеню несколько металлических кружек и одну-две кастрюли для готовки. Так они и стали «колонией».

Sue and Johnsy had their studio at the top of a low, three-story brick house. “Johnsy” was the home name for Joanna. One girl came from Maine, the other from California.

Сью и Джонси устроили студию наверху низкого трёхэтажного кирпичного дома. «Джонси» — домашнее имя от Джоанны. Одна девушка приехала из Мэна, другая — из Калифорнии.

They met at a cheap eating place called “Delmonico’s” on Eighth Street. There everybody eats at one long table. They found that they liked the same art, the same chicory salad and the same bishop sleeves. So they took a studio together.

Познакомились они в дешёвой столовой под названием «Дельмонико» на Восьмой улице. Там все едят за общим длинным столом. Оказалось, что им нравится одно и то же искусство, один и тот же салат из цикория и одни и те же рукава фонариком. И они сняли студию вместе.

That was in May. In November a cold stranger came walking through the colony. Nobody could see him, and the doctors called him Pneumonia. He touched one person here and another there with his icy fingers.

Это было в мае. В ноябре по колонии прошёл холодный незнакомец. Никто не мог его увидеть, а доктора звали его Пневмонией. Ледяными пальцами он трогал то одного, то другого.

Over on the east side this killer walked boldly. He struck down his victims by the dozen. But here his feet moved slowly through the narrow, mossy “places.”

Там, на восточной стороне, этот убийца ходил смело. Он валил своих жертв десятками. Но здесь ноги его ступали медленно по узким замшелым «местам».

Mr. Pneumonia was not what you would call a gentleman with fine manners. A tiny little woman, with blood made thin by soft California winds, was hardly a fair fight for him. He was a red-fisted old fellow with a short breath.

Мистер Пневмония был не из тех, кого назовёшь джентльменом с изысканными манерами. Крошечная женщина с кровью, разжиженной мягкими калифорнийскими ветрами, была для него едва ли честной добычей. Он был краснокулакий старый малый с коротким дыханием.

But he struck Johnsy down. She lay on her painted iron bed and hardly moved. She looked through the small Dutch windowpanes at the blank wall of the next brick house.

Но Джонси он сразил. Она лежала на своей крашеной железной кровати и почти не двигалась. Она смотрела сквозь маленькие голландские оконные стёкла на глухую стену соседнего кирпичного дома.

One morning the busy doctor called Sue out into the hallway. He did it with one lift of his thick gray eyebrow.

Однажды утром занятой доктор позвал Сью в коридор. Он сделал это одним поднятием густой седой брови.

“She has one chance in — let us say, ten,” he said, and shook down his thermometer. “And that chance is this: she must want to live. People love to line up on the side of the undertaker. When they do that, all the medicine in the world looks silly.

— У неё один шанс из… скажем, десяти, — сказал он и стряхнул градусник. — И вот в чём этот шанс: она должна хотеть жить. Люди обожают становиться на сторону гробовщика. Когда они так делают, все лекарства на свете выглядят глупо.